Взятие Ростова немцами в 1942-м глазами очевидцев
Воспоминания очевидцев войны в книге Владислава Смирнова "Ростов под тенью свастики".
За электронную версию громадное спасибо
ne_oleg
23-25 июля 1942 года. Начало второй оккупации Ростова-на-Дону немцами.
Л. ВВЕДЕНСКАЯ. После первой оккупации мой муж снова работал военным комендантом города. Он мне потом рассказывал перед самым вступлением немцев, летом 42-го, раздается в комендатуре телефонный звонок из какого-то продовольственного магазина с окраины. Продавщица и говорит «В магазине немцы с автоматами. Можно ли им что-либо продавать?» Муж ей: «Удирайте скорее! И если сможете, запирайте магазин!» Вот психология наших людей: все спрашивать у начальства, даже в такой нелепой ситуации. Так муж узнал, что немцы уже в городе. Уходил он одним из последних. Машина попала под бомбежку. Он успел открыть дверцу и выпрыгнуть в кювет, а через несколько секунд автомобиль вместе с водителем взлетел на воздух.
А. КАРАПЕТЯН. К нам во двор пришел военный - Авдей, не знаю уж, какой у него был чин. Он родственник нашего соседа. И остановился вместе со штабом истребительного батальона у нас на квартире. Комиссара звали Николай Иванович Гуляев, сам Авдей ведал у них продовольствием. Был еще с ними какой-то замполит и начальник госпиталя. Госпиталь расположился до самой Первомайской - на телегах и на машинах. Там и раненые, и белье, и инструменты. Рядом во дворе стояла штабная «эмка». Киряли они день и ночь, стреляли-палили в воздух, женщин приводили. Я был у них на побегушках: «Артем, принеси то, принеси другое. Передай тому, приведи этого». Часть-то разбросалась по всей улице. А мама с сестрами пряталась в подвале со своими вещами. Подвалы были набиты битком. У каждого своя свечка, свой узел.
И вот чувствуется, что немцы совсем близко, паника усиливается. Они не только уже бросали бомбы, но из самолетов расстреливали людей из пулеметов. Во дворе у нас еще расположились две санитарки из того госпиталя. Они то гимнастерки оденут, то гражданские кофточки, в зависимости от слухов, где немцы. Во дворе кучковались солдаты, сержанты, сидят что-то кушают... Подойдешь: «Дядя, дай ружье, самолет летит». Он: «На, постреляй».
В последние дни перед вступлением фашистов в городе была страшная паника. Некоторые снимали колеса с машин и переправлялись через реку на камерах. Дед Ваня говорит нам: «Ребята, вот немцы прибудут и будем голодать». Подходит к солдату: «Эй, пристрели вот эту корову, а то мычит, спать мешает». Тот шарах ей в лоб. Она упала. «Мальчишки, тащите топоры!» Мы, конечно, не знали, как мясо правильно рубить, покрошили, как попало, вместе с кожурой. А бабки причитают: «Безбожники, что же вы делаете!» Во дворе стояли бочки с водой для тушения «зажигалок». А там уже головастики. Дед нас учит дальше:
«Переворачивайте бочки! Тащите в сарай». Мы стали пересыпать мясо солью. Паника паникой, а мы заготовками солонины занимались. И как нам она потом пригодилась!
В истребительном батальоне был парень Яков, у него был мотоцикл, он был вроде связного при штабе. А штаб не знал, где немцы находятся. Яков должен был ездить на окраину города и узнавать, что же происходит. Авдей говорил: «Мы не можем уйти, мы должны прикрывать отступающих. Они - как смертники в ловушке. Яшка в очередной раз уехал в разведку, помчался на Сельмаш. А штаб сидит дома. В это время прошли по улице первые немецкие танки. Они шли с закрытыми люками. Почесали куда-то по улице, что вокруг происходит, их не интересует. Они отвечали только на выстрелы. А армия валяется по всей Нахичевани. Комсостав моментально стал переодеваться. Первыми переоделись начальник госпиталя и Авдей, у них одежда была уже заготовлена. А Николай Иванович был такой здоровый, мордатый, в общем, громадный человек - одежды для него не нашлось. Зовет меня: «Артем, тащи мне вещи». Еле рубаху напялили брюки короткие, обуви не нашлось сапоги армейские были тогда зеленые, брезентовые. Он кричит: «Бели мне сапоги!» Встал я на корточки, мажу сапоги зубным порошком. Получилось чучело.
Прибежала мать. А она у меня была кандидатом в члены партии. Активистка, в красной косынке бегала, больше занималась общественными делами, поэтому нас отец в детстве смотрел. Они к ней: «Спасите нас!». Начальник госпиталя говорит: «Я вас прошу, скажите, что я ваш муж. Спасите, у меня трое детей». У него почему-то еврейский акцент прорезался. Так человек был напуган.
Сначала мы их потащили в подвал, где сидели все жители. Как увидел народ, что мы пришли с такими амбалами, - в крик. Всем же ясно, что это переодетые военные. Все на нас напором: «Хотите, чтобы нас всех перестреляли?» Ведь по опыту первой оккупации знали: за укрывательство красноармейцев - расстрел. Не только их не пустили, а еще и нас выгнали и шмотки наши выбросили. А кто-то даже крикнул: «Предатели, не воюют, а по подвалам прячутся! Тащите пулемет, сейчас их перестреляем».
Берем мы этих четверых и тащим на 16-ю линию к нашим родственникам, Те, как увидели: ой! в обморок упали. Хоть отливай. «Куда вы их привели, у нас же семья. Уходите! Мы погибнем». А куда деваться? Повели мы их на квартиру на 6-й линии, где никто не жил, там и пристроили. А когда они переодевались, оставили свои пистолеты, портупеи, на которых были написаны их фамилии, имена -отчества. Я все это спрятал в сарай. И скоро они пригодились.
Только я отвел комсостав истребительного батальона, который стоял у нас на квартире в другой дом, на 6-ю линию, и сразу домой. Возвращаюсь, слышу пальба. Перелез через забор и из разбитого окна разрушенного дома на 18-й линии попадаю прямо в наш двор. И вижу такую картину. Оказывается Яков, который был в штабе связным, вернулся с Сельмаша. Он уже знает что немцы в городе. Кинулся, а командного состава нет. Солдаты ему говорят, что они уже умотали. Он хватает автомат, гранату и выскакивает на улицу. А танки уже идут с открытыми люками, почувствовали безопасность. Немцы по пояс. Он бросает гранату, попадает прямо в башню танка и убивает двух танкистов. Танк разворачивает пушку и как шарахнет. Попал в троллейбусный столб. Их перед самым началом войны поставили, тогда троллейбусы стали ходить. Яков встал за дерево - и из автомата. И кричит: «Мать вашу-перемать!».
А танк с ним ничего сделать не может. Немцы люк закрыли, башню крутят, а пулемет не развернешь, слишком маленькое расстояние. У Якова же патроны кончились. А следом мотоциклы идут по три в ряду. Мотоциклисты заловили Якова в подъезде. И закололи кинжалами. Танки пошли дальше, кроме того, в который Яков бросил гранату, а мотоциклисты ворвались во двор. Те две женщины-санитарки в этот раз не успели переодеться. Их так в военной форме затащили в сарай, изнасиловали. Двое наших солдат лежали на земле бухие. Подходит к ним фашист, ногой толкнул: «Русский свинья» и пулю в лоб каждому. А кто руки поднял, тех выводят на улицу. Там команда была, которая собирала пленных. Кто не понравился, убивали на месте, тут же у них и отсев шел.
Нас, мирных жителей, кто был во дворе, поставили к стенке. И дед, и бабка, а им под восемьдесят - стоят я, соседи. В это время примчался во двор еще один сосед, Федя. Увидел картину такого разбоя и хотел в туалет спрятаться. Немцы ему: «Хэнде хох!». А раньше как - вокруг уборной все загажено. Кто-то шарах у него над головой, он и повалился лицом в дерьмо. А в то время у немцев наступило время обеда. Они все бросили, достали какие-то брикеты, спиртовочки и начали заваривать кофе. И наяривают на губных гармошках - о-ля-ля. Жен¬щины, которых изнасиловали, пищат, кто-то ноет, мы у стенки с поднятыми руками стоим, Федя в дерьме валяется, а немцы обедают... К нам их человек шесть во двор зашло - эсэсовцы. Короткие штаны, каски, рукава закатаны, с одной стороны кинжал, с другой пистолет. Все отборные, здоровые - один вид пугает.
Но надо же как-то искать выход из положения. Я поворачиваюсь к одному: «Пан! Нике партизан, никс коммунист. Я могу кофе приготовить». А у него пистолет под рукой лежит. Он шарах. Пуля у меня над ухом - тю-ю-ю и еще раз - тю-ю-ю. Я чуть не оглох. А ему удовольствие меня пугать. Сосед мне: «Молчи! А то поубивают!». А руки уже держать над головой сил нет. А Яков, которого немцы тоже приволокли из коридора во двор, оказался еще жив. Лежит на спине, дышит и шепчет: пить, пить. И рядом с ним красноармейская каска валяется. Я немцу: «Пан, вассер», - показываю на Якова. Он снова за пистолет и над моим ухом - раз-два. Другой подходит и прямо в лоб Якову выстрелил. Он только брыкнулся.
В это время во двор заходят эти самые танкисты. И показывают знаками, что им нужно сделать гроб, нужен плотник. Я опять: «Я знаю, где плотник живет». Привел я туда немца. А это был не плотник, а столяр. Он лежал под кроватью. Стояли кирпичи под сеткой, все ночами спали под кроватями, боялись бомбежек. Кое-как из дверей, каких-то досок состряпали два гроба, я активно помогал. Не стоять же у стенки. Эсэсовцы кофе попили и уехали. Танкисты же нам не мстили. Война идет, причем же здесь мирные жители. Выкопали мы у себя во дворе яму и засыпали землей наших солдат. А Якова отнесли в парк и похоронили там, где наших бойцов закапывали после первой оккупации.
А немцы своих танкистов похоронили у входа в нахичеванский рынок. Там сейчас на площадке киоски стоят. Поставили кресты и повесили каски. Это были первые могилы оккупантов. Потом их там стало целое кладбище.
Через два дня приходит наш родственник с 6-й линии и говорит: «Командиры просят тебя, Артем, к ним прийти». Я пришел. Спрашивают: «Где наше оружие?» Они, наконец, протрезвели и поняли, что у них один выход - выбираться из города. Комиссар им стал читать «политику». Мы коммунисты, билеты свои не порвали, будем уходить каким-то образом. Говорит мне: «Уходя, мы выбросили в подвал сейф из эмки и спрятали его в тряпках, на тебе ключ. Там деньги и документы. Деньги возьми себе, а документы и оружие принеси нам».
Немцы эмку пожженную, избитую выбросили на улицу, а во двор поставили свою машину. И один чинит скат. Взял я своего приятеля и пошли. Я ему говорю: ты вроде немцу помогай скат ремонтировать, а я спущусь в подвал, там ковыряться буду. Нашел я этот сейф, запихал за штаны, за ремень, за пазуху все, что там было. А когда вылезал, что-то у немца нечаянно зацепил, так он мне еще по башке двинул. Так что наши недолгие квартиранты взяли оружие и ушли. И Николай Иванович Гуляев, и Авдей, и замполит, и начальник госпиталя.
Т. ТАРАСОВА. Перед приходом немцев мы сидели 8 суток в подвале - прятались от бомбежек. Это дом на Соколова и Станиславского, за Госбанком там сейчас во дворе «Союзпечать» находится. И вот немцы заходят во двор. А у нас один сосед немного говорил по-немецки. Он вышел и стал объяснять, здесь только старики, женщины и дети. Немцы стали кричать пусть мол, выходят. Хотели проверить. И вот мы стали выбираться из подвала. Мне было 10 лет, а идти я тогда не могла - все тело было в чирьях. Мама меня вынесла, на руках. И вот первое, что я увиде¬ла, направленное на нас дуло автомата. Страшно было, словами не рассказать. Но немцы нас не тронули. Походили по двору, кое-что забрали в квартирах, велосипеды в первую очередь
Л. ГРИГОРЬЯН. Стою я на углу Буденновского и Горького и вижу едут конные немцы. Вдруг из подъезда ближайшего дома выходят человек шесть картинных казаков. Вот с такими длинными бородами, наверное, с навесными, усами, с околышами. И подносят немцам хлеб-соль. Откуда бы им тут взяться? Может; это все и разыграно было, мне так показалось. А вот на углу Театрального и Большой Садовой я видел настоящий казачий патруль. Все красавцы, с чубами точно на иллюстрациях Королькова к «Тихому Дону». Просто классика. Они едут, и стоит старушонка: «Соколики! Орлы!» Это были красновцы.
В. АНДРЮЩЕНКО. Когда немцы пришли на нашу улицу они устроили себе что-то вроде праздника. Взяли у кого-то большой стол, поставили его прямо посреди дороги, отобрали у наших соседей патефон, натаскали пластинок. Политические песни выбрасывали, нашли «Катюшу», и слушали, в основном, ее. И странно - ведь это тоже патриотическая песня: девушка ждет своего любимого - бойца. Но немцам, видимо, нравилась мелодия. Моя бабушка Варвара, а она была очень смелая женщина, пошла в комендатуру жаловаться, много, мол, шума. Ее там выслушали. Немцы потом вернули и стол, и патефон, и оставшиеся пластинки.
В. ГАЛУСТЯН. Когда немцы были уже в городе, но мы об этом еще не знали, вдруг заходят к нам во двор два советских командира. Я кинулась им навстречу, у меня же отец тоже офицер. И кричу: «Мама, мама, наши командиры!» Первая мысль у меня была, куда их спрятать. А это оказались два словака. У них форма очень похожа на нашу. И петлицы были такие же, это меня и сбило с толку. Я сразу же вернулась. А они позвали тетю Полю, она как раз жила у калитки: «Хозяйка! Хозяйка!» И попросили воды умыться. А тетя Поля во всех необычных случаях жизни звала мою маму. Они очень дружили, хотя жили в разных концах огромного двора - он тянулся на целый квартал. Мама подошла, а она и говорит: «Тут вот немцы зашли, просят воды. Ты принеси». А они и говорят: «Мы не немцы, мы - словаки. Гитлер -капут. Сталин - капут. Мы - ваши люди, мы все друзья». А мама тогда и спрашивает: «Что же вы себя чуть ли не нашими считаете, а почему же тогда Красной Армии не сдадитесь?». Они: «Мы ваших догнать никак не можем!». И захохотали.
А. ЛЕНКОВА. Многое из того, что происходило тогда, позже некоторые выдавали совсем в других красках. В середине шестидесятых годов «Вечерка» стала печатать повесть горьковского журналиста: «Ее звали Лида». О горьковской учительнице русского языка и литературы, которая учит ребят писать сочинения на тему героизма. А они, школьники, в том числе и собственные сыновья, не знают, что и она сама героиня. Все происходило в Ростове. Когда вошли немцы, эта отважная девушка разорвала телефонный провод, нарушила связь, что-то еще там натворила. А я тогда печаталась в этой газете, и ко мне пришли люди, живущие на пятом этаже нашего дома. С возмущением они стали рассказывать, как было на самом деле. А было так: знойным июльским днем, когда наши войска уже оставили эту часть города, а немцы в нее еще не вступили, обитатели маленьких домиков, то ли на Театральной, то ли на Доломановском бросились по магазинам. 15-летний Славка и его дружки катили головки сыра, бочонки с вином. Как рассказывала мне Славкина мать, Лида напилась и вышла на улицу. Увидели они спину немца, тянущего провод.
А когда он удалился, Славкина мать подняла провод с земли, попробовала на изгиб и говорит: «Хорошо на него белье вешать». Пьяная Лидка: «За чем дело стало?». И отмотала ей с десяток метров. Когда немцы обнаружили порыв связи, подкатили к дому пушку и дали пару выстрелов по этому двору. После одного из них повалилась стена. Ею придавило 12-летнюю Дину Преснову, а мать ее убило. Так вот рассказ бабы Дуни, матери Славки дополнила мне эта самая Дина, которая жила со мной на одной лестничной площадке. Она тоже возмущалась тем, как из Лидки сделали героиню. Отец этой самой Лиды был белым офицером и всего скорее был репрессирован. Когда пришли немцы, она повесила его портрет в белогвардейском мундире. Завела дружбу с немецкими офицерами, разъезжала с ними на легковых машинах, кутила напропалую. Когда же осиротевшая по ее милости Дина приходила к ней попросить кусок хлеба, немец пугал ее пистолетом, а Лидка хохотала. Я рассказала об этом в редакции и повесть печатать дальше не стали.
В. КОТЛЯРОВА. Вторая оккупация немцев тоже была внезапной. Самые первые детские впечатления, а мне было в 42-м 8 лет, врезались в память. Немцы купаются у нас во дворе. Был жаркий день, и они плескались у колонки голые. Нисколько нас не стесняясь. И еще запомнились их огромные лошади. Они их тоже мыли. Потом они поставили в Кировском скверике деревянные настилы для уборной. И не стали делать загородку. Усядутся, выставят голые задницы. Они нас вообще за людей не считали - как говорила мама. А мне дед рассказывал, что в этом скверике у немцев в 1918 году было кладбище. А нынешние этого, конечно, не знали. Вот дед и говорил: «Пусть теперь они на могилах своих соотечественников в уборную ходят».
В. ТАТАРЕНКО. На следующий день после того, как я забежал к родственникам, я вышел на улицу рано утром и хотел выбраться из города, чтобы уйти к своим, по меня остановил патруль. Я конечно, скинул красноармейскую форму и одел обычную одежду. А немец обратил внимание, что у меня загорела шея и рисунок загара очерчивал ворот гимнастерки - он это сразу увидел и понял что я - боец Красной Армии. Меня отвели на поле ипподрома, там собирали наших военнопленных. Через какое-то время, а я расположился с краю большой группы, подходит ко мне немец с ведром и показывает знаками - принеси, мол, воды. Я взял ведро и пошел за угол. Немцы тогда так были уверены в себе, даже самонадеяны, и, вероятно, поведение пленных не вызывало у них особого подозрения - ну, куда бежать русскому Ивану? Но ведь я был в своем родном городе и знал его очень хорошо. Оглянулся, вокруг никого нет, и я стал потихоньку дворами, переулками пробираться на окраину. И ушел. А потом добрался до своих.
Запомнился мне один эпизод. Как только вышел из дома, а родственники мои жили в доме, напротив того места, где потом построили гостиницу «Интурист», на Энгельса, и успел я пройти мимо Кировского сквера и вот тогда обратил внимание - памятник Кирову лежал, поверженный с пьедестала.
М. ВДОВИН.й После того, как немцы заняли Ростов, примерно в начале августа 42-го года, начались бомбежки города нашей авиацией. Немцы бомбили так: летит самолет и сбрасывает одну-две бомбы постепенно по всему маршруту. Наш вываливал весь груз в одно место. Там образовывалась огромная яма. Еще тактика нашей авиации: с наступлением темноты и до рассвета один-два самолета прилетали с интервалом десять-пятнадцать минут. И так они держали город всю ночь в напряжении. Разрушений было очень много. Я видел один большой пожар. На углу Соборного переулка и Московской улицы, где сейчас по сторонам два скверика, - с одной стороны был так называемый тогда «черный магазин», с другой - школа. Ночи тогда были лунные. И вот в одну из таких ночей собор послужил ориентиром уже для наших летчиков. Самолет высыпал груз в одно место и уничтожил эти два здания, а потом все горело. И бомбили наши город примерно до конца августа.
Видео событий:
За электронную версию громадное спасибо
ne_oleg23-25 июля 1942 года. Начало второй оккупации Ростова-на-Дону немцами.
Л. ВВЕДЕНСКАЯ. После первой оккупации мой муж снова работал военным комендантом города. Он мне потом рассказывал перед самым вступлением немцев, летом 42-го, раздается в комендатуре телефонный звонок из какого-то продовольственного магазина с окраины. Продавщица и говорит «В магазине немцы с автоматами. Можно ли им что-либо продавать?» Муж ей: «Удирайте скорее! И если сможете, запирайте магазин!» Вот психология наших людей: все спрашивать у начальства, даже в такой нелепой ситуации. Так муж узнал, что немцы уже в городе. Уходил он одним из последних. Машина попала под бомбежку. Он успел открыть дверцу и выпрыгнуть в кювет, а через несколько секунд автомобиль вместе с водителем взлетел на воздух.
А. КАРАПЕТЯН. К нам во двор пришел военный - Авдей, не знаю уж, какой у него был чин. Он родственник нашего соседа. И остановился вместе со штабом истребительного батальона у нас на квартире. Комиссара звали Николай Иванович Гуляев, сам Авдей ведал у них продовольствием. Был еще с ними какой-то замполит и начальник госпиталя. Госпиталь расположился до самой Первомайской - на телегах и на машинах. Там и раненые, и белье, и инструменты. Рядом во дворе стояла штабная «эмка». Киряли они день и ночь, стреляли-палили в воздух, женщин приводили. Я был у них на побегушках: «Артем, принеси то, принеси другое. Передай тому, приведи этого». Часть-то разбросалась по всей улице. А мама с сестрами пряталась в подвале со своими вещами. Подвалы были набиты битком. У каждого своя свечка, свой узел.
И вот чувствуется, что немцы совсем близко, паника усиливается. Они не только уже бросали бомбы, но из самолетов расстреливали людей из пулеметов. Во дворе у нас еще расположились две санитарки из того госпиталя. Они то гимнастерки оденут, то гражданские кофточки, в зависимости от слухов, где немцы. Во дворе кучковались солдаты, сержанты, сидят что-то кушают... Подойдешь: «Дядя, дай ружье, самолет летит». Он: «На, постреляй».
В последние дни перед вступлением фашистов в городе была страшная паника. Некоторые снимали колеса с машин и переправлялись через реку на камерах. Дед Ваня говорит нам: «Ребята, вот немцы прибудут и будем голодать». Подходит к солдату: «Эй, пристрели вот эту корову, а то мычит, спать мешает». Тот шарах ей в лоб. Она упала. «Мальчишки, тащите топоры!» Мы, конечно, не знали, как мясо правильно рубить, покрошили, как попало, вместе с кожурой. А бабки причитают: «Безбожники, что же вы делаете!» Во дворе стояли бочки с водой для тушения «зажигалок». А там уже головастики. Дед нас учит дальше:
«Переворачивайте бочки! Тащите в сарай». Мы стали пересыпать мясо солью. Паника паникой, а мы заготовками солонины занимались. И как нам она потом пригодилась!
В истребительном батальоне был парень Яков, у него был мотоцикл, он был вроде связного при штабе. А штаб не знал, где немцы находятся. Яков должен был ездить на окраину города и узнавать, что же происходит. Авдей говорил: «Мы не можем уйти, мы должны прикрывать отступающих. Они - как смертники в ловушке. Яшка в очередной раз уехал в разведку, помчался на Сельмаш. А штаб сидит дома. В это время прошли по улице первые немецкие танки. Они шли с закрытыми люками. Почесали куда-то по улице, что вокруг происходит, их не интересует. Они отвечали только на выстрелы. А армия валяется по всей Нахичевани. Комсостав моментально стал переодеваться. Первыми переоделись начальник госпиталя и Авдей, у них одежда была уже заготовлена. А Николай Иванович был такой здоровый, мордатый, в общем, громадный человек - одежды для него не нашлось. Зовет меня: «Артем, тащи мне вещи». Еле рубаху напялили брюки короткие, обуви не нашлось сапоги армейские были тогда зеленые, брезентовые. Он кричит: «Бели мне сапоги!» Встал я на корточки, мажу сапоги зубным порошком. Получилось чучело.
Прибежала мать. А она у меня была кандидатом в члены партии. Активистка, в красной косынке бегала, больше занималась общественными делами, поэтому нас отец в детстве смотрел. Они к ней: «Спасите нас!». Начальник госпиталя говорит: «Я вас прошу, скажите, что я ваш муж. Спасите, у меня трое детей». У него почему-то еврейский акцент прорезался. Так человек был напуган.
Сначала мы их потащили в подвал, где сидели все жители. Как увидел народ, что мы пришли с такими амбалами, - в крик. Всем же ясно, что это переодетые военные. Все на нас напором: «Хотите, чтобы нас всех перестреляли?» Ведь по опыту первой оккупации знали: за укрывательство красноармейцев - расстрел. Не только их не пустили, а еще и нас выгнали и шмотки наши выбросили. А кто-то даже крикнул: «Предатели, не воюют, а по подвалам прячутся! Тащите пулемет, сейчас их перестреляем».
Берем мы этих четверых и тащим на 16-ю линию к нашим родственникам, Те, как увидели: ой! в обморок упали. Хоть отливай. «Куда вы их привели, у нас же семья. Уходите! Мы погибнем». А куда деваться? Повели мы их на квартиру на 6-й линии, где никто не жил, там и пристроили. А когда они переодевались, оставили свои пистолеты, портупеи, на которых были написаны их фамилии, имена -отчества. Я все это спрятал в сарай. И скоро они пригодились.
Только я отвел комсостав истребительного батальона, который стоял у нас на квартире в другой дом, на 6-ю линию, и сразу домой. Возвращаюсь, слышу пальба. Перелез через забор и из разбитого окна разрушенного дома на 18-й линии попадаю прямо в наш двор. И вижу такую картину. Оказывается Яков, который был в штабе связным, вернулся с Сельмаша. Он уже знает что немцы в городе. Кинулся, а командного состава нет. Солдаты ему говорят, что они уже умотали. Он хватает автомат, гранату и выскакивает на улицу. А танки уже идут с открытыми люками, почувствовали безопасность. Немцы по пояс. Он бросает гранату, попадает прямо в башню танка и убивает двух танкистов. Танк разворачивает пушку и как шарахнет. Попал в троллейбусный столб. Их перед самым началом войны поставили, тогда троллейбусы стали ходить. Яков встал за дерево - и из автомата. И кричит: «Мать вашу-перемать!».
А танк с ним ничего сделать не может. Немцы люк закрыли, башню крутят, а пулемет не развернешь, слишком маленькое расстояние. У Якова же патроны кончились. А следом мотоциклы идут по три в ряду. Мотоциклисты заловили Якова в подъезде. И закололи кинжалами. Танки пошли дальше, кроме того, в который Яков бросил гранату, а мотоциклисты ворвались во двор. Те две женщины-санитарки в этот раз не успели переодеться. Их так в военной форме затащили в сарай, изнасиловали. Двое наших солдат лежали на земле бухие. Подходит к ним фашист, ногой толкнул: «Русский свинья» и пулю в лоб каждому. А кто руки поднял, тех выводят на улицу. Там команда была, которая собирала пленных. Кто не понравился, убивали на месте, тут же у них и отсев шел.
Нас, мирных жителей, кто был во дворе, поставили к стенке. И дед, и бабка, а им под восемьдесят - стоят я, соседи. В это время примчался во двор еще один сосед, Федя. Увидел картину такого разбоя и хотел в туалет спрятаться. Немцы ему: «Хэнде хох!». А раньше как - вокруг уборной все загажено. Кто-то шарах у него над головой, он и повалился лицом в дерьмо. А в то время у немцев наступило время обеда. Они все бросили, достали какие-то брикеты, спиртовочки и начали заваривать кофе. И наяривают на губных гармошках - о-ля-ля. Жен¬щины, которых изнасиловали, пищат, кто-то ноет, мы у стенки с поднятыми руками стоим, Федя в дерьме валяется, а немцы обедают... К нам их человек шесть во двор зашло - эсэсовцы. Короткие штаны, каски, рукава закатаны, с одной стороны кинжал, с другой пистолет. Все отборные, здоровые - один вид пугает.
Но надо же как-то искать выход из положения. Я поворачиваюсь к одному: «Пан! Нике партизан, никс коммунист. Я могу кофе приготовить». А у него пистолет под рукой лежит. Он шарах. Пуля у меня над ухом - тю-ю-ю и еще раз - тю-ю-ю. Я чуть не оглох. А ему удовольствие меня пугать. Сосед мне: «Молчи! А то поубивают!». А руки уже держать над головой сил нет. А Яков, которого немцы тоже приволокли из коридора во двор, оказался еще жив. Лежит на спине, дышит и шепчет: пить, пить. И рядом с ним красноармейская каска валяется. Я немцу: «Пан, вассер», - показываю на Якова. Он снова за пистолет и над моим ухом - раз-два. Другой подходит и прямо в лоб Якову выстрелил. Он только брыкнулся.
В это время во двор заходят эти самые танкисты. И показывают знаками, что им нужно сделать гроб, нужен плотник. Я опять: «Я знаю, где плотник живет». Привел я туда немца. А это был не плотник, а столяр. Он лежал под кроватью. Стояли кирпичи под сеткой, все ночами спали под кроватями, боялись бомбежек. Кое-как из дверей, каких-то досок состряпали два гроба, я активно помогал. Не стоять же у стенки. Эсэсовцы кофе попили и уехали. Танкисты же нам не мстили. Война идет, причем же здесь мирные жители. Выкопали мы у себя во дворе яму и засыпали землей наших солдат. А Якова отнесли в парк и похоронили там, где наших бойцов закапывали после первой оккупации.
А немцы своих танкистов похоронили у входа в нахичеванский рынок. Там сейчас на площадке киоски стоят. Поставили кресты и повесили каски. Это были первые могилы оккупантов. Потом их там стало целое кладбище.
Через два дня приходит наш родственник с 6-й линии и говорит: «Командиры просят тебя, Артем, к ним прийти». Я пришел. Спрашивают: «Где наше оружие?» Они, наконец, протрезвели и поняли, что у них один выход - выбираться из города. Комиссар им стал читать «политику». Мы коммунисты, билеты свои не порвали, будем уходить каким-то образом. Говорит мне: «Уходя, мы выбросили в подвал сейф из эмки и спрятали его в тряпках, на тебе ключ. Там деньги и документы. Деньги возьми себе, а документы и оружие принеси нам».
Немцы эмку пожженную, избитую выбросили на улицу, а во двор поставили свою машину. И один чинит скат. Взял я своего приятеля и пошли. Я ему говорю: ты вроде немцу помогай скат ремонтировать, а я спущусь в подвал, там ковыряться буду. Нашел я этот сейф, запихал за штаны, за ремень, за пазуху все, что там было. А когда вылезал, что-то у немца нечаянно зацепил, так он мне еще по башке двинул. Так что наши недолгие квартиранты взяли оружие и ушли. И Николай Иванович Гуляев, и Авдей, и замполит, и начальник госпиталя.
Т. ТАРАСОВА. Перед приходом немцев мы сидели 8 суток в подвале - прятались от бомбежек. Это дом на Соколова и Станиславского, за Госбанком там сейчас во дворе «Союзпечать» находится. И вот немцы заходят во двор. А у нас один сосед немного говорил по-немецки. Он вышел и стал объяснять, здесь только старики, женщины и дети. Немцы стали кричать пусть мол, выходят. Хотели проверить. И вот мы стали выбираться из подвала. Мне было 10 лет, а идти я тогда не могла - все тело было в чирьях. Мама меня вынесла, на руках. И вот первое, что я увиде¬ла, направленное на нас дуло автомата. Страшно было, словами не рассказать. Но немцы нас не тронули. Походили по двору, кое-что забрали в квартирах, велосипеды в первую очередь
Л. ГРИГОРЬЯН. Стою я на углу Буденновского и Горького и вижу едут конные немцы. Вдруг из подъезда ближайшего дома выходят человек шесть картинных казаков. Вот с такими длинными бородами, наверное, с навесными, усами, с околышами. И подносят немцам хлеб-соль. Откуда бы им тут взяться? Может; это все и разыграно было, мне так показалось. А вот на углу Театрального и Большой Садовой я видел настоящий казачий патруль. Все красавцы, с чубами точно на иллюстрациях Королькова к «Тихому Дону». Просто классика. Они едут, и стоит старушонка: «Соколики! Орлы!» Это были красновцы.
В. АНДРЮЩЕНКО. Когда немцы пришли на нашу улицу они устроили себе что-то вроде праздника. Взяли у кого-то большой стол, поставили его прямо посреди дороги, отобрали у наших соседей патефон, натаскали пластинок. Политические песни выбрасывали, нашли «Катюшу», и слушали, в основном, ее. И странно - ведь это тоже патриотическая песня: девушка ждет своего любимого - бойца. Но немцам, видимо, нравилась мелодия. Моя бабушка Варвара, а она была очень смелая женщина, пошла в комендатуру жаловаться, много, мол, шума. Ее там выслушали. Немцы потом вернули и стол, и патефон, и оставшиеся пластинки.
В. ГАЛУСТЯН. Когда немцы были уже в городе, но мы об этом еще не знали, вдруг заходят к нам во двор два советских командира. Я кинулась им навстречу, у меня же отец тоже офицер. И кричу: «Мама, мама, наши командиры!» Первая мысль у меня была, куда их спрятать. А это оказались два словака. У них форма очень похожа на нашу. И петлицы были такие же, это меня и сбило с толку. Я сразу же вернулась. А они позвали тетю Полю, она как раз жила у калитки: «Хозяйка! Хозяйка!» И попросили воды умыться. А тетя Поля во всех необычных случаях жизни звала мою маму. Они очень дружили, хотя жили в разных концах огромного двора - он тянулся на целый квартал. Мама подошла, а она и говорит: «Тут вот немцы зашли, просят воды. Ты принеси». А они и говорят: «Мы не немцы, мы - словаки. Гитлер -капут. Сталин - капут. Мы - ваши люди, мы все друзья». А мама тогда и спрашивает: «Что же вы себя чуть ли не нашими считаете, а почему же тогда Красной Армии не сдадитесь?». Они: «Мы ваших догнать никак не можем!». И захохотали.
А. ЛЕНКОВА. Многое из того, что происходило тогда, позже некоторые выдавали совсем в других красках. В середине шестидесятых годов «Вечерка» стала печатать повесть горьковского журналиста: «Ее звали Лида». О горьковской учительнице русского языка и литературы, которая учит ребят писать сочинения на тему героизма. А они, школьники, в том числе и собственные сыновья, не знают, что и она сама героиня. Все происходило в Ростове. Когда вошли немцы, эта отважная девушка разорвала телефонный провод, нарушила связь, что-то еще там натворила. А я тогда печаталась в этой газете, и ко мне пришли люди, живущие на пятом этаже нашего дома. С возмущением они стали рассказывать, как было на самом деле. А было так: знойным июльским днем, когда наши войска уже оставили эту часть города, а немцы в нее еще не вступили, обитатели маленьких домиков, то ли на Театральной, то ли на Доломановском бросились по магазинам. 15-летний Славка и его дружки катили головки сыра, бочонки с вином. Как рассказывала мне Славкина мать, Лида напилась и вышла на улицу. Увидели они спину немца, тянущего провод.
А когда он удалился, Славкина мать подняла провод с земли, попробовала на изгиб и говорит: «Хорошо на него белье вешать». Пьяная Лидка: «За чем дело стало?». И отмотала ей с десяток метров. Когда немцы обнаружили порыв связи, подкатили к дому пушку и дали пару выстрелов по этому двору. После одного из них повалилась стена. Ею придавило 12-летнюю Дину Преснову, а мать ее убило. Так вот рассказ бабы Дуни, матери Славки дополнила мне эта самая Дина, которая жила со мной на одной лестничной площадке. Она тоже возмущалась тем, как из Лидки сделали героиню. Отец этой самой Лиды был белым офицером и всего скорее был репрессирован. Когда пришли немцы, она повесила его портрет в белогвардейском мундире. Завела дружбу с немецкими офицерами, разъезжала с ними на легковых машинах, кутила напропалую. Когда же осиротевшая по ее милости Дина приходила к ней попросить кусок хлеба, немец пугал ее пистолетом, а Лидка хохотала. Я рассказала об этом в редакции и повесть печатать дальше не стали.
В. КОТЛЯРОВА. Вторая оккупация немцев тоже была внезапной. Самые первые детские впечатления, а мне было в 42-м 8 лет, врезались в память. Немцы купаются у нас во дворе. Был жаркий день, и они плескались у колонки голые. Нисколько нас не стесняясь. И еще запомнились их огромные лошади. Они их тоже мыли. Потом они поставили в Кировском скверике деревянные настилы для уборной. И не стали делать загородку. Усядутся, выставят голые задницы. Они нас вообще за людей не считали - как говорила мама. А мне дед рассказывал, что в этом скверике у немцев в 1918 году было кладбище. А нынешние этого, конечно, не знали. Вот дед и говорил: «Пусть теперь они на могилах своих соотечественников в уборную ходят».
В. ТАТАРЕНКО. На следующий день после того, как я забежал к родственникам, я вышел на улицу рано утром и хотел выбраться из города, чтобы уйти к своим, по меня остановил патруль. Я конечно, скинул красноармейскую форму и одел обычную одежду. А немец обратил внимание, что у меня загорела шея и рисунок загара очерчивал ворот гимнастерки - он это сразу увидел и понял что я - боец Красной Армии. Меня отвели на поле ипподрома, там собирали наших военнопленных. Через какое-то время, а я расположился с краю большой группы, подходит ко мне немец с ведром и показывает знаками - принеси, мол, воды. Я взял ведро и пошел за угол. Немцы тогда так были уверены в себе, даже самонадеяны, и, вероятно, поведение пленных не вызывало у них особого подозрения - ну, куда бежать русскому Ивану? Но ведь я был в своем родном городе и знал его очень хорошо. Оглянулся, вокруг никого нет, и я стал потихоньку дворами, переулками пробираться на окраину. И ушел. А потом добрался до своих.
Запомнился мне один эпизод. Как только вышел из дома, а родственники мои жили в доме, напротив того места, где потом построили гостиницу «Интурист», на Энгельса, и успел я пройти мимо Кировского сквера и вот тогда обратил внимание - памятник Кирову лежал, поверженный с пьедестала.
М. ВДОВИН.й После того, как немцы заняли Ростов, примерно в начале августа 42-го года, начались бомбежки города нашей авиацией. Немцы бомбили так: летит самолет и сбрасывает одну-две бомбы постепенно по всему маршруту. Наш вываливал весь груз в одно место. Там образовывалась огромная яма. Еще тактика нашей авиации: с наступлением темноты и до рассвета один-два самолета прилетали с интервалом десять-пятнадцать минут. И так они держали город всю ночь в напряжении. Разрушений было очень много. Я видел один большой пожар. На углу Соборного переулка и Московской улицы, где сейчас по сторонам два скверика, - с одной стороны был так называемый тогда «черный магазин», с другой - школа. Ночи тогда были лунные. И вот в одну из таких ночей собор послужил ориентиром уже для наших летчиков. Самолет высыпал груз в одно место и уничтожил эти два здания, а потом все горело. И бомбили наши город примерно до конца августа.
Видео событий: