Этнизация исторического знания в постсоветских государствах . Часть 2.
Российские регионы
Не только в новых независимых государствах этнический историзм занял господствующее место в современном историческом знании. То же самое можно сказать и о многих национальных республиках, находящихся в пределах России. Нужды политики и этнического самосознания способствовали тому, что основными темами для работ профессиональных историков стали поиск исторических корней, этногенез, удревнение собственной истории, воспевание своих реальных и мифических героев и обязательно поиски «врагов».
Так, в работах национальных историков принципиально изменилась оценка вхождения народов в состав российского государства. Как эспансионистская представлена рядом башкирских историков политика России в Башкирии. Последствия этой политики оцениваются исключительно как негативные, пишется, что включение башкир в состав Российского государства поставило их перед серьезными испытаниями за право существования как этноса, а проводником «имперской политики» являлся «русский народ, движимый ненасытным захватническим духом»[29]. Объективности ради, необходимо отметить, что наряду с «новыми» подходами в историографии сохраняются и «старые», трактующие присоединение, например, башкир к русскому государству как глубоко прогрессивное событие[30].
В татарской историографии подчеркивается, что борьба за независимость Казанского ханства, стремление отстоять «суверенное государство» явилось «поистине высочайшим образцом проявления силы духа наших предков, достойным всяческого восхищения и подражания»[31]. День взятия Казани Иваном Грозным в 1552 г. стал в последние годы отмечаться в Татарстане как «День памяти» татарского народа (15 октября), когда проводятся траурные мероприятия в честь тех, «кто погиб в борьбе за свою независимость».
Примечательно, что историки в национальных республиках нередко даже формально включены в политическую деятельность. Так историк, бывший советником президента Республики Татарстан по политическим вопросам, в своей книге писал, что «миф о якобы добровольном присоединении народов к российскому государству годится для простодушных и наивных людей, живущих не реалиями, а иллюзиями»[32].
Особого внимания заслуживает стремление властей Татарстана «доказать» древность своей столицы. В исторической науке принято датировать города по упоминанию о них в летописях. Первой, бесспорной датой упоминания Казани в русских летописях считается 1391 год. Но эта дата «не подошла» по политическим соображениям. Нужно было искать новую. Вся аргументация «удревнения» построена на археологической находке в конце 90-х гг. керамики, отнесенной учеными к периоду Х - начала XI вв., а также чешской свинцовой монеты X в. и еще одной монеты арабского происхождения, тоже датированной X веком. «Таким образом, мы предположили, что Казани может быть 1000 лет», - сказал руководитель Казанской археологической экспедиции[33].
Историки выполнили политический заказ и «нашли» так необходимые исторические свидетельства. К определению даты рождения Казани была привлечена вся административно- политическая мощь республики. Начиная с 1996 г. к работе ученых Института истории по изучению вопроса о дате основания Казани подключился Казанский Совет народных депутатов. Город финансировал исследовательские проекты. Для этих целей в 1998 г. в аппарате Совета народных депутатов был создан специальный отдел - социологических и исторических исследований. Спонсировались около сотни грантов, организовывались научно-практические конференции, приглашались зарубежные ученые, а свои отправлялись в иностранные архивы и библиотеки.
Поволжье и Урал.
Для исторического знания в национальных регионах, с конца 90-х гг. стало характерным предъявление счета к России во всех ее исторических модификациях и к СССР, в особенности. Нормативный характер приобрела трактовка политики Советской власти, при которой якобы все нерусские народы оказались на грани этнического исчезновения, а их национальная культура, язык, школа, религия - в тяжелейшем состоянии. И в то же время в текстах об истории и этногенезе народов, например, Поволжья и Урала отмечается, что все усилия «ассимиляторов» не дали ожидаемых результатов, и все тюркские и финно-угорские народы от Оки до Тобола сохранились до начала ХХ века, а с определенными изменениями до конца ХХ века [34].
Ученые Поволжья, специализирующиеся на этнической истории, в текстах называются чувашеведы, татароведы, мароведы. Между этими группами ученых идет настоящая битва в стремлении доказать, что именно их народ – самый древний из проживающих на этой территории, или самый культурный, или находится в прямом родстве с народами, представляющими древнейшие цивилизации: этрусками, шумерами, даже древними греками. И вообще, что тюркские народы жили в Европе издревле, что они ниоткуда не пришли, а жили здесь всегда.
Особый предмет спора – о том, кто является «настоящим» прямым потомком древнего государства Волжской Булгарии, на территории которой ныне проживают многие поволжские народы. Чувашеведы считают, что «чуваши – это прямые потомки волжских булгар»[35], и что попытки отождествления булгар с татарами – явно ошибочны и тенденциозны. Для татороведов аксиомой является обратное: у предков чувашей вообще не было никакой государственности, и к булгарам они никакого отношения не имеют. Для них абсолютно ясно, что Булгарское государство, которое было великой и могучей державой мира, переросло в Казанское ханство. Поэтому только казанские татары являются прямыми наследниками булгар[36]. Мароведы также вносят свою лепту в дискуссию, но ограничиваются предположением, что вряд ли удастся найти точный ответ на то, откуда и когда произошли марийцы, и кто был их предком. Чувашеведы вынуждены признать, что этногенез их народа остается для историков одной из сложнейших тем, поскольку письменных источников по его истории до середины ХVI в. почти не сохранилось.
Все эти точки зрения разработаны историками, отвечающими на социальный заказ, даваемый региональными властями и местными этноэлитами. В этой связи говорить о независимости академического научного знания – не приходится. Работы национальных историков обсуждаются не только и даже не столько в научной среде, они выплескиваются в местную прессу, в СМИ, с ними знакомятся самые широкие круги населения региона.
Северный Кавказ.
Исследователи современной историографии Северного Кавказа приводят данные о том, что работы местных авторов нередко «исполнены мании этновеличия», иногда доходящей до абсурда. Национальные историки соседних республик с «фактами» в руках доказывают диаметрально противоположные идеи, невзирая на противоречия и перехлесты. «Свобода от партийной цензуры обернулась несвободой от национальных элит»[37].
В северокавказских республиках, как и в других национальных российских регионах, в постсоветские годы происходила переоценка рейтинга выдающихся исторических деятелей. На место прежних – в основном большевистских и революционных лидеров, героев гражданской войны, партийных и государственных деятелей советских лет – выдвигались новые. Обязательным критерием для занятия места в новом списке стала этническая принадлежность. Поэтому те исторические персонажи, которые даже имеют реальные заслуги перед конкретным этносом, но к нему не принадлежащие, в список не вошли.
В большинстве северокавказских республик центральным историческим персонажем стал имам Шамиль, двухсотлетний юбилей которого широко отмечался в 1997 году. Повелитель горцев Шамиль стал культовой фигурой, он как создатель Имамата был официально провозглашен национальным героем. Его чествование отразило тенденцию к мифологизации его образа.
Наряду с Шамилем на Северном Кавказе к числу культовых исторических деятелей были отнесены и другие яркие, но не столь масштабные персоны из числа религиозных деятелей, просветителей, идеологов национализма. Пересмотр исторических позиций отразился и на топонимике региона. Начавшееся в 90-х гг. массовое переименование улиц, площадей, городов продолжается до сих пор. Город Орджоникидзе вернул название Владикавказ. Прежнее историческое имя, символизирующее «владение Кавказом», желаннее для осетинского города, чем фамилия грузинского большевика. Чеченцы изменили даже название своей республики, не говоря уже о названиях площадей, улиц. Досталось и памятникам. Так был уничтожен в Чеченской республике памятник генералу Ермолову.
На Северном Кавказе легализовалось преподавание исламской догматики в мектебах и медресе. В преподавании истории в региональной школе наряду с общефедеральными учебниками, утвержденными Министерством образования РФ, согласно закону об образовании 1992 года предусматриваются и свои собственные по курсу национальной истории, географии родного края, литературе и родному языку (в Дагестане, например, преподавание семи национальных языков). В школах Адыгеи есть предмет «Адыгейский этикет», изучаются национальная музыка, народные промыслы, изобразительное искусство. В школах Кабардино-Балкарии преподается «Этикет народов Кавказа», в Дагестане – «Культура и традиции народов Дагестана». В Чечне вообще отказались от общефедерального учебника истории и утвердили собственный, со своей трактовкой чеченской и российской истории.[38]
«Ныне подавляющему большинству региональных исследователей присуща безапеляционность, не подкрепленная (за редким исключением) серьезными доказательствами. Им свойственна также склонность к тотальной негативизации прошлого. Суждения о жестокой экспансионистской политике, колониальном гнете, ассимиляции, русификации, христианизации и геноциде заслоняют или крайне искажают реальную, гораздо более неоднозначную картину российско-кавказской истории…. Опасный вирус этноцентризма проник в исторические труды, снижая и без того невысокий их уровень: сказался разрыв научных связей, финансовые проблемы гуманитарных наук, массовый отток кадров. Забвение богатых традиций исторического кавказоведениия (в первую очередь, дореволюционного) и утеря элементарного профессионализма множат появление псевдонаучных концепций»[39].
На Северном Кавказе, как и в других постсоветских территориях, появилось множество дилетантов от истории, бросившихся с пылом неофита опровергать общепризнанные в науке концепции. Популярным в «вульгарной историографии» стал прием экстраполяции какой-либо древней культуры на современный этнос. Так балкарцы и карачаевцы оказались «наследниками» шумерской цивилизации (И.М.Мизиев), все адыги - по одной версии, потомками шумеров (Кагермазов), по другой – хеттов (А.Бакиев), вайнахам, т.е. чеченцам и ингушам в качестве почетных предков «достались» древние египтяне (А.Измайлов) и этруски (Ю.Хаджиев, Р.Плиев), осетинам – арийцы (Б.Техов)[40].
Характерными чертами регионального исторического знания является его чрезмерная политизация и провинциализация. Каждый народ Северного Кавказа упорно замыкается на своих частных этнических интересах, не желая считаться с аналогичными интересами соседей, и тем более, с интересами России в целом. «Отчетливая особость этнических притязаний не исключает, однако, некоторых общих свойств, характерных для этнического сознания северокавказских народов в целом. Его очевидная незрелость и даже инфантильность обусловливают склонность к тотальной мифологизации прошлого… Это и многое другое порождает синдром завышенных ожиданий от таких эфемерных понятий, как «историческая справедливость» или «историческое право». Противоположность точек отсчета в подтверждении подобных «прав» практически исключает возможность взаимоприемлемых решений каких-то спорных проблем, к примеру, территориальных»[41].
«Федеральная» российская история.
Если все бывшие союзные республики и крупные национальные регионы внутри России стали писать свою этнизированную историю, то на федеральном уровне ситуация сложилась совершенно иная.
В течение всех 90-х годов в России на федеральном уровне не иссякал поток разоблачительной исторической литературы, трактующей события российской, в основном советской истории, исключительно в негативном ключе. Авторы как бы соревновались между собой в резкости суждений и разоблачений, дегероизируя историю своей страны. Академические историки разрабатывали проект под названием «Пять процентов правды», обосновывая, что «знакомая» история правдива лишь на пять процентов, и ставили целью раскрыть глаза общественности на остальные девяносто пять.
К концу 90-х годов поток разоблачений «проклятого прошлого» стал постепенно иссякать. Постепенно уменьшился спрос на исторические сенсации, массовое сознание насытилось негативной информацией и устало от всеобщего поношения.
Спецификой «федерального» исторического знания в этот период было полное отсутствие рассмотренного этнического историзма, столь характерного для национальных территорий. «В отличие от лидеров других государств, возникших на постсоветском пространстве, российская властная элита до сих пор не обозначила достаточно четко своего отношения к русской проблеме и национальной русской истории. Это значит, что создание особой русской истории, автономной от истории России и СССР, не воспринимается на этом уровне как политическая проблема и государственная необходимость»[42]. Поиск актуальной «русской идеи» стал одной из тем современного исторического знания, при этом его основополагающим принципом стал этатизм. Национальная идея воспринимается прежде всего как идея государственная, державная, но не этническая. Отношение к русской истории трактуется, прежде всего, как к история Государства российского.
http://www.narodsobor.ru/default.asp?trID=378&artID=5909
Не только в новых независимых государствах этнический историзм занял господствующее место в современном историческом знании. То же самое можно сказать и о многих национальных республиках, находящихся в пределах России. Нужды политики и этнического самосознания способствовали тому, что основными темами для работ профессиональных историков стали поиск исторических корней, этногенез, удревнение собственной истории, воспевание своих реальных и мифических героев и обязательно поиски «врагов».
Так, в работах национальных историков принципиально изменилась оценка вхождения народов в состав российского государства. Как эспансионистская представлена рядом башкирских историков политика России в Башкирии. Последствия этой политики оцениваются исключительно как негативные, пишется, что включение башкир в состав Российского государства поставило их перед серьезными испытаниями за право существования как этноса, а проводником «имперской политики» являлся «русский народ, движимый ненасытным захватническим духом»[29]. Объективности ради, необходимо отметить, что наряду с «новыми» подходами в историографии сохраняются и «старые», трактующие присоединение, например, башкир к русскому государству как глубоко прогрессивное событие[30].
В татарской историографии подчеркивается, что борьба за независимость Казанского ханства, стремление отстоять «суверенное государство» явилось «поистине высочайшим образцом проявления силы духа наших предков, достойным всяческого восхищения и подражания»[31]. День взятия Казани Иваном Грозным в 1552 г. стал в последние годы отмечаться в Татарстане как «День памяти» татарского народа (15 октября), когда проводятся траурные мероприятия в честь тех, «кто погиб в борьбе за свою независимость».
Примечательно, что историки в национальных республиках нередко даже формально включены в политическую деятельность. Так историк, бывший советником президента Республики Татарстан по политическим вопросам, в своей книге писал, что «миф о якобы добровольном присоединении народов к российскому государству годится для простодушных и наивных людей, живущих не реалиями, а иллюзиями»[32].
Особого внимания заслуживает стремление властей Татарстана «доказать» древность своей столицы. В исторической науке принято датировать города по упоминанию о них в летописях. Первой, бесспорной датой упоминания Казани в русских летописях считается 1391 год. Но эта дата «не подошла» по политическим соображениям. Нужно было искать новую. Вся аргументация «удревнения» построена на археологической находке в конце 90-х гг. керамики, отнесенной учеными к периоду Х - начала XI вв., а также чешской свинцовой монеты X в. и еще одной монеты арабского происхождения, тоже датированной X веком. «Таким образом, мы предположили, что Казани может быть 1000 лет», - сказал руководитель Казанской археологической экспедиции[33].
Историки выполнили политический заказ и «нашли» так необходимые исторические свидетельства. К определению даты рождения Казани была привлечена вся административно- политическая мощь республики. Начиная с 1996 г. к работе ученых Института истории по изучению вопроса о дате основания Казани подключился Казанский Совет народных депутатов. Город финансировал исследовательские проекты. Для этих целей в 1998 г. в аппарате Совета народных депутатов был создан специальный отдел - социологических и исторических исследований. Спонсировались около сотни грантов, организовывались научно-практические конференции, приглашались зарубежные ученые, а свои отправлялись в иностранные архивы и библиотеки.
Поволжье и Урал.
Для исторического знания в национальных регионах, с конца 90-х гг. стало характерным предъявление счета к России во всех ее исторических модификациях и к СССР, в особенности. Нормативный характер приобрела трактовка политики Советской власти, при которой якобы все нерусские народы оказались на грани этнического исчезновения, а их национальная культура, язык, школа, религия - в тяжелейшем состоянии. И в то же время в текстах об истории и этногенезе народов, например, Поволжья и Урала отмечается, что все усилия «ассимиляторов» не дали ожидаемых результатов, и все тюркские и финно-угорские народы от Оки до Тобола сохранились до начала ХХ века, а с определенными изменениями до конца ХХ века [34].
Ученые Поволжья, специализирующиеся на этнической истории, в текстах называются чувашеведы, татароведы, мароведы. Между этими группами ученых идет настоящая битва в стремлении доказать, что именно их народ – самый древний из проживающих на этой территории, или самый культурный, или находится в прямом родстве с народами, представляющими древнейшие цивилизации: этрусками, шумерами, даже древними греками. И вообще, что тюркские народы жили в Европе издревле, что они ниоткуда не пришли, а жили здесь всегда.
Особый предмет спора – о том, кто является «настоящим» прямым потомком древнего государства Волжской Булгарии, на территории которой ныне проживают многие поволжские народы. Чувашеведы считают, что «чуваши – это прямые потомки волжских булгар»[35], и что попытки отождествления булгар с татарами – явно ошибочны и тенденциозны. Для татороведов аксиомой является обратное: у предков чувашей вообще не было никакой государственности, и к булгарам они никакого отношения не имеют. Для них абсолютно ясно, что Булгарское государство, которое было великой и могучей державой мира, переросло в Казанское ханство. Поэтому только казанские татары являются прямыми наследниками булгар[36]. Мароведы также вносят свою лепту в дискуссию, но ограничиваются предположением, что вряд ли удастся найти точный ответ на то, откуда и когда произошли марийцы, и кто был их предком. Чувашеведы вынуждены признать, что этногенез их народа остается для историков одной из сложнейших тем, поскольку письменных источников по его истории до середины ХVI в. почти не сохранилось.
Все эти точки зрения разработаны историками, отвечающими на социальный заказ, даваемый региональными властями и местными этноэлитами. В этой связи говорить о независимости академического научного знания – не приходится. Работы национальных историков обсуждаются не только и даже не столько в научной среде, они выплескиваются в местную прессу, в СМИ, с ними знакомятся самые широкие круги населения региона.
Северный Кавказ.
Исследователи современной историографии Северного Кавказа приводят данные о том, что работы местных авторов нередко «исполнены мании этновеличия», иногда доходящей до абсурда. Национальные историки соседних республик с «фактами» в руках доказывают диаметрально противоположные идеи, невзирая на противоречия и перехлесты. «Свобода от партийной цензуры обернулась несвободой от национальных элит»[37].
В северокавказских республиках, как и в других национальных российских регионах, в постсоветские годы происходила переоценка рейтинга выдающихся исторических деятелей. На место прежних – в основном большевистских и революционных лидеров, героев гражданской войны, партийных и государственных деятелей советских лет – выдвигались новые. Обязательным критерием для занятия места в новом списке стала этническая принадлежность. Поэтому те исторические персонажи, которые даже имеют реальные заслуги перед конкретным этносом, но к нему не принадлежащие, в список не вошли.
В большинстве северокавказских республик центральным историческим персонажем стал имам Шамиль, двухсотлетний юбилей которого широко отмечался в 1997 году. Повелитель горцев Шамиль стал культовой фигурой, он как создатель Имамата был официально провозглашен национальным героем. Его чествование отразило тенденцию к мифологизации его образа.
Наряду с Шамилем на Северном Кавказе к числу культовых исторических деятелей были отнесены и другие яркие, но не столь масштабные персоны из числа религиозных деятелей, просветителей, идеологов национализма. Пересмотр исторических позиций отразился и на топонимике региона. Начавшееся в 90-х гг. массовое переименование улиц, площадей, городов продолжается до сих пор. Город Орджоникидзе вернул название Владикавказ. Прежнее историческое имя, символизирующее «владение Кавказом», желаннее для осетинского города, чем фамилия грузинского большевика. Чеченцы изменили даже название своей республики, не говоря уже о названиях площадей, улиц. Досталось и памятникам. Так был уничтожен в Чеченской республике памятник генералу Ермолову.
На Северном Кавказе легализовалось преподавание исламской догматики в мектебах и медресе. В преподавании истории в региональной школе наряду с общефедеральными учебниками, утвержденными Министерством образования РФ, согласно закону об образовании 1992 года предусматриваются и свои собственные по курсу национальной истории, географии родного края, литературе и родному языку (в Дагестане, например, преподавание семи национальных языков). В школах Адыгеи есть предмет «Адыгейский этикет», изучаются национальная музыка, народные промыслы, изобразительное искусство. В школах Кабардино-Балкарии преподается «Этикет народов Кавказа», в Дагестане – «Культура и традиции народов Дагестана». В Чечне вообще отказались от общефедерального учебника истории и утвердили собственный, со своей трактовкой чеченской и российской истории.[38]
«Ныне подавляющему большинству региональных исследователей присуща безапеляционность, не подкрепленная (за редким исключением) серьезными доказательствами. Им свойственна также склонность к тотальной негативизации прошлого. Суждения о жестокой экспансионистской политике, колониальном гнете, ассимиляции, русификации, христианизации и геноциде заслоняют или крайне искажают реальную, гораздо более неоднозначную картину российско-кавказской истории…. Опасный вирус этноцентризма проник в исторические труды, снижая и без того невысокий их уровень: сказался разрыв научных связей, финансовые проблемы гуманитарных наук, массовый отток кадров. Забвение богатых традиций исторического кавказоведениия (в первую очередь, дореволюционного) и утеря элементарного профессионализма множат появление псевдонаучных концепций»[39].
На Северном Кавказе, как и в других постсоветских территориях, появилось множество дилетантов от истории, бросившихся с пылом неофита опровергать общепризнанные в науке концепции. Популярным в «вульгарной историографии» стал прием экстраполяции какой-либо древней культуры на современный этнос. Так балкарцы и карачаевцы оказались «наследниками» шумерской цивилизации (И.М.Мизиев), все адыги - по одной версии, потомками шумеров (Кагермазов), по другой – хеттов (А.Бакиев), вайнахам, т.е. чеченцам и ингушам в качестве почетных предков «достались» древние египтяне (А.Измайлов) и этруски (Ю.Хаджиев, Р.Плиев), осетинам – арийцы (Б.Техов)[40].
Характерными чертами регионального исторического знания является его чрезмерная политизация и провинциализация. Каждый народ Северного Кавказа упорно замыкается на своих частных этнических интересах, не желая считаться с аналогичными интересами соседей, и тем более, с интересами России в целом. «Отчетливая особость этнических притязаний не исключает, однако, некоторых общих свойств, характерных для этнического сознания северокавказских народов в целом. Его очевидная незрелость и даже инфантильность обусловливают склонность к тотальной мифологизации прошлого… Это и многое другое порождает синдром завышенных ожиданий от таких эфемерных понятий, как «историческая справедливость» или «историческое право». Противоположность точек отсчета в подтверждении подобных «прав» практически исключает возможность взаимоприемлемых решений каких-то спорных проблем, к примеру, территориальных»[41].
«Федеральная» российская история.
Если все бывшие союзные республики и крупные национальные регионы внутри России стали писать свою этнизированную историю, то на федеральном уровне ситуация сложилась совершенно иная.
В течение всех 90-х годов в России на федеральном уровне не иссякал поток разоблачительной исторической литературы, трактующей события российской, в основном советской истории, исключительно в негативном ключе. Авторы как бы соревновались между собой в резкости суждений и разоблачений, дегероизируя историю своей страны. Академические историки разрабатывали проект под названием «Пять процентов правды», обосновывая, что «знакомая» история правдива лишь на пять процентов, и ставили целью раскрыть глаза общественности на остальные девяносто пять.
К концу 90-х годов поток разоблачений «проклятого прошлого» стал постепенно иссякать. Постепенно уменьшился спрос на исторические сенсации, массовое сознание насытилось негативной информацией и устало от всеобщего поношения.
Спецификой «федерального» исторического знания в этот период было полное отсутствие рассмотренного этнического историзма, столь характерного для национальных территорий. «В отличие от лидеров других государств, возникших на постсоветском пространстве, российская властная элита до сих пор не обозначила достаточно четко своего отношения к русской проблеме и национальной русской истории. Это значит, что создание особой русской истории, автономной от истории России и СССР, не воспринимается на этом уровне как политическая проблема и государственная необходимость»[42]. Поиск актуальной «русской идеи» стал одной из тем современного исторического знания, при этом его основополагающим принципом стал этатизм. Национальная идея воспринимается прежде всего как идея государственная, державная, но не этническая. Отношение к русской истории трактуется, прежде всего, как к история Государства российского.
http://www.narodsobor.ru/default.asp?trID=378&artID=5909